Porfiry Petrovich and Raskolnikov: hermeneutics of doubles

Abstract

K e y w o r d s : Dostoevsky; “Crime and Punishment”; Porfiry Petrovich; duality; Napoleonic idea; murder plot Manolakev H. Porfiry Petrovich and Raskolnikov: Hermeneutics of Doubles 51 Д л я ц и т и р о в а н и я : Манолакев, Х. Порфирий Петрович и Раскольников: герменевтика двойничества // Филологический класс. – 2021. – Т. 26, No 4. – С. 50–62. – DOI: 10.51762/1FK-2021-26-04-04. 1 Т. Миджиферджян воспринимает Порфирия Петровича одновременно со Свидригайловым как семантическую проекцию Раскольникова. В сложной смысловой связанности троих раскрывается сущность теории Раскольникова [Миджиферджян 1987: 67]. Различные мнения по этому вопросу прослеживаются подробно Н. Тарасовой [Тарасова 2015: 103–105]. F o r c i t a t i o n : Manolakev, H. (2021). Porfiry Petrovich and Raskolnikov: Hermeneutics of Doubles. In Philological Class. Vol. 26. No. 4, pp. 50–62. DOI: 10.51762/1FK-2021-26-04-04. Одним из самых дискутируемых образов романа «Преступление и наказание» является образ следователя, Порфирия Петровича. Как персонаж он укутан плотной герменевтической тенью многих почему, из лабиринта которых с трудом можно выйти с ясным представлением о герое. Порфирий Петрович – семантизируется полностью в сюжете убийства [Manolakev 2012]. Его профессия следователя [Поддубная 1971: 51] заставляет играть разные «роли», о которых нельзя с уверенностью сказать насколько они ему интенционально присущи. Например, можно ли считать Порфирия своеобразным протагонистом автора [Зунделович 1963: 26–27, 29–31, 37–38; Димитров 2018: 68]. Мы узнаем о статье Раскольникова, благодаря его читательской впечатлительности, и таким образом реконструируем предысторию Идеи Родиона Романовича. На самом деле Порфирий Петрович ей противопоставлен, только его отношение к ней не проявляется однозначно, а меняется в зависимости от обстоятельств. Нельзя сказать с уверенностью, насколько предпринятое им дискредитирование идеи выражает позицию автора, следует ли толковать героя в дискурсе официальной законности [Белов 1985: 124–125; Поддубная 1971: 48–50], или поведение Порфирия следовало бы рассматривать единственно в координатах сюжетного столкновения с Раскольниковым. Расходятся и понимания его характера, в котором находим и позитивные, и негативные проявления. Сложность толкования образа продиктована невозможностью понять, как сам Порфирий, будучи институциональной фигурой, воспринимает и осмысляет сюжет убийства. Его разговоры с Раскольниковым далеко не сводятся только к исполнению служебных обязательств, но в них раскрывается его собственное представление о преступлении. Целостный сюжет встреч героев дает достаточно оснований соединить в оппозиционную пару профессию и человека. Кодом, на котором основана эта оппозиция, является Наполеоновская идея. Отсюда и вытекает цель настоящей работы – показать, что Порфирий Петрович проявляет себя как идейный двой ник Раскольникова именно в ее смысловой орбите 1. Именно Наполеоновская идея является звеном, которое соединяет обоих героев в символике сюжета, а не расследование как таковое. Необходимость анализировать каждого в перспективе другого заложена в невидимом идейном подобии героев, следы которого можно уловить и доказать только путем скрупулезного всматривания в сюжет трех встреч между ними. Порфирий Петрович и Раскольников встречаются трижды, и каждая встреча чем-то отличается от остальных. При первой Раскольников без предуведомления приходит к Порфирию. Вторая происходит на следующий день снова в участке и напоминает допрос, хотя студент официально не вызван в качестве заподозренного в убийстве. При третьей, произошедшей на день позже, внезапно Порфирий посещает Раскольникова в его комнате, похожей на гроб. Порфирий Петрович, как известно, не имеет биографии. Отдельные «факты» о себе он сообщает во время третьей встречи. Отсюда и проистекает традиционный недостаток в наблюдениях над его образом – использовать эту информацию предварительно, еще в анализе первой встречи. С точки зрения интерпретации это неверный подход. Хотя бы потому, что замысел Порфирия о второй встрече, вообще не предполагал провести третью. Наш подход к интерпретации трех встреч будет следующим. Роман «Преступление и наказание» – текст, хорошо знакомый и хорошо освещенный. Поэтому мы сначала предложим аналитическое описание каждой из этих Манолакев Х. Порфирий Петрович и Раскольников: герменевтика двойничества 52 встреч, обращая внимание на отдельные «странные» 1 моменты в их сюжетности, с помощью которых в конце построим свою толковательную реконструкцию Порфирия Петровича как характера. Первая встреча «знакомит» героев фабульно. Раскольников надеется своим внезапным появлением «застать» следователя неподготовленным и узнать что-нибудь об «уликах». В конечном счете удивляется он сам, когда понимает, что Порфирий уже знает о нем и давно ждет его прихода в участок [Достоевский 1975, VI: 194]. Встреча начинается как безобидная беседа, подтверждающая известную всем характерную особенность Порфирия, – его притворство и бесконечные превращения. К веселым событиям прошлого он относится с самоиронией, которая предрасполагает к фамильярной и непринужденной атмосфере. Во всяком случае так кажется Раскольникову, который слушает его. Увертюра кончается внезапно циничнонасмешливым уверением в том, что Порфирий сознательно «притворяется» в своих взаимоотношениях с другими. Еще более изумляет Раскольникова услышать бесцеремонное заявление следователя: «Подождите, я и вас проведу – ха-ха-ха» [Достоевский 1975, VI: 198]. Эти слова произносятся без какой-либо связи с конкретной коммуникативной ситуацией. Зачем, однако, нужно обманывать кого-то, кто до этого момента был тебе не знаком и с кем ты не общался? Трудно предположить, чем вызваны эти слова. Бесспорно лишь то, что они указывают на явную границу в отношениях Порфирия Петровича и Раскольникова, только после слов следователя в сущности и начинается настоящий разговор между героями. А разговор этот начинается необычно. Без всякого вступления Порфирий фокусирует свое внимание на статье Раскольникова «О преступлении...», которую он прочитал месяца два назад. Она произвела на него сильное впечатление своими радикальными тезисами. А это послужило поводом для того, чтобы познакомиться со студентом. Но перед тем, как продолжить, необходимо сделать небольшое отступление. 1 Сознательно выбираем определение. Оно связано с характеристикой «странный человек» [Достоевский 1975, VI: 353], которую Раскольников дает Порфирию перед тем, как окончательно расстаться. В данном случае Идея Раскольникова находится вне нашего непосредственного исследовательского интереса. Но поскольку отдельные аспекты этого вопроса неизбежно станут объектом анализа, они будут осмысляться главным образом в связи с коммуникативными реакциями участников разговора. Напомним и другое. Каждый из героев неосознанно или целенаправленно строит свое отношение к Идее и сквозь призму произошедших убийств: Раскольников будет говорить не просто как автор статьи, но неизбежно опираясь на пережитый опыт в результате применения на деле собственных взглядов; Порфирий Петрович явно уже стал подозревать студента. Разумихин – единственный персонаж, чье сознание не обременено. Дальше всех от теоретических проблем спора стоит четвертый присутствующий – Заметов. Порфирий не теоретизирует, не спорит с Раскольниковым о том, правильны или ошибочны высказанные взгляды, не оценивает их философского или нравственного значения. Его цель – расположить к себе Раскольникова, чтобы тот стал говорить о своих идеях. Порфирий слушает исключительно внимательно. Он как будто вместе с говорящим переживает рассказ. Разумихин, услышав впервые абсурдную идею, реагирует с недоумением и с негодованием. Заметов в углу проявляет профанное безразличие к теме. Таким образом, в хронотопе соединяются четыре разные рефлексии, и уютнее всего в данной коммуникативной ситуации, как видим, чувствует себя следователь. Раскольников кончает шаблонной фразой о Новом Иерусалиме, которая явно отсутствует в статье. Иными словами, принятие изложенной теории привело бы к достижению нового социального Идеала. Порфирий Петрович цепляется за эту мысль с любопытством и удивлением [Тихомиров 2005: 242–248]. Статья не убеждала в подобной возможности, но сомнения остались. И они ставят вопросы о вере, о Боге, о воскрешении Лазаря, о том, во что и как верит Раскольников? Ничто из сказанного в разговоре между ними не актуализирует эти вопросы. Manolakev H. Porfiry Petrovich and Raskolnikov: Hermeneutics of Doubles 53 Сразу после этого Порфирий переключает разговор на коммуникативный регистр уже знакомого нам поведенческого стереотипа. Речь его кипит издевательской иронией и вызывающей язвительностью: статья Раскольникова превращается в статейку, ее основная мысль сводится к жалкой идейке, а верховное дело десакрализовано в бытовую будничную резню. Если внимательно всмотреться слова следователя, заметим, что преднамеренная профанация дискредитирует форму, но обходит молчанием сущность «содержания», потому что отсутствует человеческая реакция негодования на высказанную возможность безнаказанно распоряжаться чужими судьбами. Впрочем, именно так реагирует неискушенное сознание Разумихина, и за счет контраста отсутствие ожидаемого становится более видимым. Разумихин пытается рассуждать над тезисом о допустимости крови по совести и приходит к заключению – «это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное...» [Достоевский 1975, VI: 203]. Мысль его ориентирована на Раскольникова, но ей отвечает неожиданно Порфирий Петрович «Совершенно справедливо, страшнее-с» [Достоевский 1975, VI: 203]. Почему, однако, ставится акцент именно на совести? Если соединить два коммуникативных контекста, тогда подтверждение начинает звучать и как признание. Это подчеркнутое внимание к совести заставляет нас задуматься, не является ли Порфирий, бесцеремонно навязывающий нам определенный поведенческий облик, обдуманной вербальной маской незнакомого человека. И последний момент, о котором стоит разм