The relevance of Reshetnikov’s creative activity: the author’s style in modern Ural literature

Abstract

Созина Е. К. Актуальность Решетникова: стиль писателя в современной литературе Урала 220 Ya. Pulinovich, and others. The article also compares the methods of compositional (montage) poetics in Reshetnikov’s novel “Where Is It Better?” and in an early play by Ya. Pulinovich “Behind the Line” (2008). A certain continuity with Reshetnikov can be observed in the works of A. Salnikov: there is a genre-thematic connection between Reshetnikov’s novel “One’s Own Bread” and Salnikov’s “Indirectly” (2018), there are similarities in the writing and in the style of these works, in the author’s reliance on epic solidness of the depicted world which “atones” for excessive descriptions of everyday life and characters’ routine. Thus Reshetnikov’s realistic writing, while being close to naturalism and exposing absurdity and phantasmagoric nature of reality, suddenly finds demand in the modern world. K e y w o r d s : F. M. Reshetnikov, R. Senchin, Ya. Pulinovich, A. Salnikov, “ultra-realism”, existential type of consciousness, documentalism, style 1 Ср. высказывание самого Решетникова: «Наша литература должна говорить правду...» [Решетников, т. 6: 350]. Д л я ц и т и р о в а н и я : Созина, Е. К. Актуальность Решетникова: стиль писателя в современной литературе Урала / Е. К. Созина // Филологический класс. – 2021. – Т. 26, No 4. – С. 219–229. – DOI: 10.51762/1FK-2021-26-04-19. F o r c i t a t i o n : Sozina, E. K. (2021). The Relevance of Reshetnikov’s Creative Activity: the Author’s Style in Modern Ural Literature. In Philological Class. Vol. 26. No. 4, pp. 219–229. DOI: 10.51762/1FK-2021-26-04-19. Ф. М. Решетников получил известность в свое время как писатель, сказавший новое слово в литературе реализма – создатель «народного романа» [<СалтыковЩедрин> 1869], выразивший принципы «народного реализма» [Шелгунов 1871], обозначенного уральским ученым И. А. Дергачевым как «прагматический реализм» [Дергачев 2005: 29–30]. Писал он в эпоху, когда в литературе ценилась «правда жизни», изображение тех ее слоев и участков, которые прежде игнорировались высоким искусством 1. По крайней мере, таковы были конвенции демократической литературы, и в этой среде – Н. А. Некрасова, М. Е. СалтыковаЩедрина, Г. И. Успенского – воспитывался Решетников как писатель. Но даже при наличии этой мощной «группы поддержки» этнические и социальные типажи, представленные в его творчестве, вызывали у современных ему критиков массу нареканий. Приведем лишь несколько характерных высказываний того времени, возникших, главным образом, по прочтении повести «Подлиповцы», изображавшей выход «в люди» бедняков коми-пермяцкой деревни из-под Чердыни. В. Г. Авсеенко, критик «Русского вестника», обвинял Решетникова в том, что он совсем не знал «настоящий русский народ, народ пахарей», а «ближайшее знакомство... имел с заволжскими инородцами, с мордвой, с черемисами, зырянами, с горнозаводскими бобылями, с выброшенными из духовного звания причетниками, почтальонами, с мелким приказным чиновничеством, словом, с самыми мутными слоями русского населения» [<Авсеенко> 1875: 687]. Чуть позже и С. А. Венгеров называл успех «Подлиповцев» недоразумением, т. к. писатель изобразил в этом «этнографическом очерке» «быт дикарей не русского происхождения»: «подлиповцы... – „пермяки“, т. е. язычникиинородцы монгольского племени... они молятся „своим пермякским богам“...» и «в той же степени могут пригодиться для изучения быта русского народа, сколько папуасы, с которыми они стоят на одном уровне культуры» [Венгеров 1897–1904: 184–185]. С «папуасами МиклухиМаклая» еще раньше сравнивал подлиповцев В. В. Чуйко [Чуйко 1890]. Эти расхожие мнения критиковнедоброжелателей, несущие отчетливые колонизаторские коннотации, использовал Н. В. Шелгунов, он писал о том, что «...В Решетникове нет ничего, что бы напоминало русскую литературу предшествовавшего периода. В сочинениях Решетникова все иное... Точно путешествуешь в новой незнакомой части света, в какойнибудь Океании» [Шелгунов 1871: 1]. П. А. Кропоткин назвал способ письма Решетникова «ультрареализмом» [Кропоткин 1907: 355], и это вполне вязалось с особым зрением писателя, особым взглядом на жизнь, позволившим ему, как уже было сказано, открыть литературе неизведанные прежде уголки России и никогда не фигурировавших в ней жителей этой страны – ее внутренних регионов, казалось бы, давно освоенных и привычно Sozina E. K. The Relevance of Reshetnikov’s Creative Activity: the Author’s Style in Modern Ural Literature 221 считавшихся частью империи. Однако в контексте художественнофилософского сознания ХХ в. его творчество обретает новое звучание и может быть отнесено к экзистенциальному типу, охарактеризовано с позиций онтологической эстетики М. Хайдеггера (см. [Созина 2009]). Стоит сказать о том, что Решетников стал не только родоначальником «народного реализма» и «народного романа» в русской литературе, но и предшественником многих писателей ХХ в., он определил ряд магистральных маршрутов позднейшей отечественной словесности. В одной из статей Б. М. Гаспаров сравнивает Решетникова с Андреем Платоновым и рассматривает его творчество с позиций модернизма. Он сопоставляет подлиповцев Решетникова с героями «Чевенгура», «Котлована», повести «Джан»: это жизнь на границе жизни и смерти, точнее, уже за пределами жизни, в некоей сумеречной зоне, что выражается в их речи – в ее подчеркнутом аграмматизме, потере причинноследственных связей. Чисто ассоциативно, «по степени варварского ужаса» картина «вакханалии», данная у Решетникова в дневнике, напоминает ему портреты Иеронима Босха [Гаспаров 2014: 180–184]. Пожалуй, к этому можно добавить и наше замечание о кафкианском отсвете на сюжетах Решетникова. Кафкианский абсурд бытия проглядывает за монотонным фиксаторским письмом Решетникова о героях, вечно ищущих, «где лучше», но так никогда и не обретающих искомого. Его подлиповцы находятся под гнетом административной системы, главная, да и единственная функция которой – «надзирать и наказывать» (по выражению М. Фуко), и финал их попыток прорваться к жизни из мира смерти – умирающей деревни Подлипной – предрешен, но они все равно проходят по всем кругам ада, попадая из кабака в тиски полиции, следствия, высиживая свой срок в полицейской камере, а затем вставая на дорогу бурлаков. Пила с Сысойкой возвращаются к тому, от чего они уходили, – к смерти, и недаром их путь начинается и замыкается образом пылающей печи, куда умершая, точнее, похороненная заживо дочь Пилы Апроська зовет и в конце концов забирает отца. 1 А. В. Кубасов говорит о протоэкзистенциальном типе художественного сознания Решетникова [Кубасов 2017]. В повести Решетникова встречаются и находят некое художественное единство очерковый документализм и мифопоэтика, натурализм и еще не родившийся модернизм, обнажается экзистенциальность изображенной картины мира и художественного сознания самого автора 1. Не случайно Б. М. Гаспаров полагал его творчество выходящим в ХХ век, не находящим себе места в литературе его эпохи. Гротескнонатуралистический стиль письма Решетникова характерен для многих современных авторов УралоСибирского региона. Здесь можно вспомнить Н. В. Коляду и взращенных им драматургов его школы «новой драмы» (А. Ю. Богачева, Я. А. Пулинович, В. В. Сигарев и др.), а также сибирского по происхождению писателя Р. В. Сенчина, ныне проживающего в Екатеринбурге. Его роман «Елтышевы» (2009) своей безнадежностью, чередой смертей, зафиксированных в сюжете, наконец, установкой автора на «правду жизни» и предельную простоту исходного материала весьма напоминает Решетникова. Развернем это сопоставление чуть подробнее. Подлиповцы уходят из деревни, где им остается только умирать, в поисках лучшей жизни – «богачества». Деревня – вымирающее место, это неоднократно подчеркивает авторповествователь: «Деревня Подлипная очень непривлекательна на вид», «Мало в этой деревне видится жизни. <...> не слышится веселого говора, не слышится песен, у всех точно какое-то горе, какое-то болезненное состояние. <...> Зимой еще хуже. Тогда все дома точно погребены снегом, на дороге целую неделю не видать следов человеческих... Так вот и кажется, что люди вымерли, или напала на них спячка» [Решетников, т. 1: 3–4]. И деревня, и ее жители, по замечанию Б. М. Гаспарова, словно заворожены «апатией и депрессией» [Гаспаров 2014: 187]. Стоит сказать, что именно это обстоятельство не устраивало многих критиков Решетникова: ни деревня, ни поселок/слобода у Решетникова не являются хоть скольконибудь идеальным местом (как требовалось по канонам народнической литературы). Жизнь рабочих, изображенная в его горнозаводских романах, ничем не лучше – она поражающе груба, жестока, исполнена неуважения к личности, Созина Е. К. Актуальность Решетникова: стиль писателя в современной литературе Урала 222 равнодушия и зависти людей, зачастую прямой враждебности их к друг другу – всем, кто не «я» и не «моё». В целом, Решетников вписывается в общую картину провинциального топоса с его законами социальной психологии, враждебными к личности, которая раскрывается в произведениях русской литературы всего XIX, да и XX века, по степени жесткости рядом с ним можно поставить Гл. Успенского, написавшего первую биографию Решетникова [<Успенский> 1971], и М. Горького, весьма уважительно, даже восторженно воспринявшего его произведения 1. У Сенчина деревня не просто умирает – она уже находится в состоянии «послежизни», влачит некое посмертное существование (что также является одной из постоянных тем литературы последней трети ХХ в.), это выражено и в ряде лейтмотивных образов, и в авторском комментарии: «Но в целом деревня все та же – сонная, бедная, словно бы готовая вот-вот превратиться в горки трухи», «...тьма сгущалась все плотнее», «Еще и галки, все лето незаметно прожившие в осиннике, стали каждый вечер кружиться над крышами, суетясь и пронзительно, до слез тоскливо крича. Люди останавливались и смотрели на них; некоторые тихо и тоже со страшной тоской матерились...» [Сенчин 2009]. Вся эта жизнь, сведенная к борьбе за существование, гнет